Народный артист Российской Федерации Дмитрий Хохлов вот уже сорок лет возглавляет Государственный Академический Русский оркестр имени В.В. Андреева. Евгений Хохлов, обладатель двух премий «Золотая маска» – художественный руководитель и главный дирижер Шостакович Опера Балет. Два маэстро, отец и сын, рассказали о профессии, выборе пути, наставничестве и семейных традициях в беседе с эксклюзивным колумнистом ГЛЯНЦА психологом Анной Хведчик.
Дмитрий Дмитриевич, вы сейчас гостите у сына в Самаре – как проводите время?
На самом деле – у внучки, но я все же нахожусь в командировке: после гастролей в Нижнем Новгороде, Казани и Самаре есть несколько дней, чтобы побыть с семьей. К сожалению, из-за занятости мы редко встречаемся, времени для общения не хватает, поэтому мы с женой с удовольствием немного задержались здесь.
Вы много гастролируете с оркестром?
Да, и звучание наших инструментов обычно ассоциируется с Россией, с культурой большой страны. За рубежом слушатели проникаются огромной симпатией, любая аудитория, вне зависимости от национальности, воспринимает очень тепло. Оркестр всегда тщательно готовится, и наша традиция – обязательно включить в программу концерта музыку той страны, где мы выступаем. Например, в Японии солистки разучили и исполнили японские песни, и слушатели приняли это с большим восторгом. А вот на гастролях в Англии большой отклик получила композиция «Эй, ухнем!», и, когда зал просил исполнить ее на бис, они кричали: «Number four!», так как русское название англичанам выговорить было сложно, а в программе она была под четвертым номером.
Евгений Дмитриевич, а как складывалось ваше сотрудничество с Андреевским оркестром?
Вообще изначально это был мой дебют. Когда я оканчивал дирижерско-хоровой факультет, папа предложил мне подготовить сюиту из «Снегурочки» с хором и оркестром для госэкзамена. Поскольку такое предложение может исходить только от руководителя оркестра, это был очень серьезный акт доверия, он поверил, что я смогу это сделать.
Дмитрий Дмитриевич: Сейчас у Евгения Дмитриевича полноправное сотрудничество с Андреевским оркестром, как дирижер он давно сформировался, и коллектив исполнителей знает, что с его участием всегда будет тщательная работа, серьезное профессиональное отношение к музыкальному
материалу и это будет интересно. Почти каждый раз он предлагает новую программу, новые произведения, специально аранжированные для наших инструментов. Конечно, мы это предварительно обсуждаем, так как не все произведения подойдут для такой оркестровки.
Евгений Дмитриевич: Есть возможности для эксперимента. Я, например, обычно стараюсь при работе с постановками балетов смотреть, что из этого могло бы превратиться в сюиту для исполнения на народных инструментах и чтобы это хорошо звучало. Один из таких результатов – «Павильон Армиды», и это действительно стало украшением репертуара Андреевского оркестра. Следующим удачным опытом оказалась большая сюита из балета «Раймонда», которую мы исполнили с медными духовыми инструментами в большом зале филармонии Санкт-Петербурга, а затем с успехом повторили эту программу в Государственной академической капелле. Дмитрий Дмитриевич знает, что я воспитан на правильном избирательном подходе к репертуару, возможно, даже консервативном, так как оркестр академический, и эксперимент не должен быть слишком лихим.
А вот на гастролях в Англии большой отклик получила композиция «Эй, ухнем!», и, когда зал просил исполнить ее на бис, они кричали: «Number four!», так как русское название англичанам выговорить было сложно, а в программе она была под четвертым номером Дмитрий Дмитриевич Хохлов
Дмитрий Дмитриевич: Людей ведь не столько интересуют персоналии, они приходят за музыкой. И я, и Евгений Дмитриевич делаем все, чтобы это было в первую очередь интересно музыкально. Сразу видно, когда зал понял идею, музыкальную мысль, воспринял ее. Если зрители поглощены и слушают буквально
не шелохнувшись, это самое ценное.
Вы ведь не только семья, но и династия?
Дмитрий Дмитриевич: У нас такие семьи, что все воспитаны в духе честного отношения к труду, чтобы работа была выполнена максимально хорошо, неважно, в какой отрасли. Мои родители были врачами и не думали, что сын их станет музыкантом, дирижером. Моя жена – врач, и ее родители врачи – ни одно поколение не искало легких путей. Мои родители пережили блокаду Ленинграда, все прошли и всегда самоотверженно трудились. И наши учителя были такими же. Елизавета Петровна Кудрявцева, хоровой дирижер, у которой и я, и Евгений учились в разное время, профессор Борис Эммануилович Хайкин в Московской консерватории, великий дирижер Евгений Александрович Мравинский – они все настраивали на полную отдачу себя профессии, работе. Если этого нет, какой смысл заниматься музыкой?
Евгений Дмитриевич: Получается, что династия по сути у нас больше врачебная, а музыкальная, можно сказать, еще только зарождающаяся.
Сколько себя помню, бесконечно ставил, буквально заслушивая и исцарапывая, пластинку Третьего концерта Рахманинова и даже бывал наказан, если брал ее без спроса.
Евгений Дмитриевич Хохлов
Евгений Дмитриевич, вы всегда были уверены в своем профессиональном пути?
Мне кажется, родители довольно рано угадали, какие у меня есть способности, живой интерес к музыке. Сколько себя помню, бесконечно ставил, буквально заслушивая и исцарапывая, пластинку Третьего концерта Рахманинова и даже бывал наказан, если брал ее без спроса. Папа не жалел времени на нас с братом, мы играли на фортепиано дома, вместе слушали записи, все вместе обсуждали эту музыку. Но в школе, конечно, был у меня какой-то юношеский вираж, когда я задумался – почему я обязательно должен заниматься музыкой? Неужели я должен идти по накатанной, когда, например, мои друзья выбирают профессии экономиста или врача. Я даже поступил на исторический факультет, но довольно быстро понял, что теряю одну из главных составляющих моей жизни, потому что музыка –
колоссальный, всегда питающий тебя источник, и я рискую лишить себя возможности стать профессионалом. Спасибо отцу, что он сначала принял мой протест и дал возможность попробовать что-то другое, а потом поддержал возвращение к профессиональному музыкальному образованию. Он мой основной педагог всю жизнь, с самых первых уроков, от скрипки до фортепиано, и в консерватории я учился и оканчивал именно его класс.
Дмитрий Дмитриевич, как педагог вы спрашивали строже со своего сына?
Конечно. К студентам я всегда искал подход, чтобы объяснить, указать на недостатки, но не обидеть. А с сыном обычно говорил начистоту, без снисхождения, у нас был более прямой путь.
Евгений Дмитриевич: Я расскажу очень показательную историю, как на симфоническом факультете студенты проходили практику. Сначала в классе с двумя роялями осваивался какой-то репертуар, затем он уже выносился на профессиональный симфонический оркестр, и это была настоящая школа-лаборатория. А профессура и все педагоги сидели в зале, и некоторые позволяли себе комментировать в довольно жесткой манере музыкантов или дирижера. Но Дмитрий Дмитриевич всегда относился к выступающим очень уважительно, фиксируя все замечания в блокнот и озвучивая их потом. Я такой разбор полетов обычно получал по дороге домой или уже дома. Помню, я уже не первый раз вышел с оркестром и какое-то серьезное произведение продирижировал, как мне казалось, очень ловко, энергично, эмоционально, притопывая ногами – в общем, раздухарился и решил, что это выдающийся результат. А реакция отца была совершенно неожиданной: «Знаешь, надо вообще подумать, твоя ли это специальность, пока не поздно заняться чем-то другим». Такая честность, конечно, возможна только при очень близких отношениях педагога и студента. Это было трудно, потому что мне казалось – я и так всему у папы учусь. Я похож на него, все говорят, что я похоже дирижирую, и это очень приятно, потому что у Дмитрия Дмитриевича прекрасная дирижерская школа. Но, с другой стороны, мне нужно было что-то другое, свое. Отчасти поэтому я сначала уехал в Минск, долго работал там в филармонии, потом какое-то время был в Санкт-Петербурге и все равно искал независимости от статуса отца и его имени, хотел получить свою собственную школу и уверенность. И сейчас если Дмитрий Дмитриевич присутствует на моих знаковых выступлениях или важных репетициях, для меня это серьезный и ответственный экзамен, потому что обмануть его невозможно. Он всегда скажет, на что нужно обратить внимание. Я готовлю выступление и его глазами, ушами оцениваю свое творчество, мануальную технику, по этому эталону я сверяюсь, даже если некому меня поправить.
Дмитрий Дмитриевич: У Евгения Дмитриевича сейчас такой уровень профессионализма, что с точки зрения педагога бессмысленно анализировать какие-то детали, он зрелый мастер. Чаще всего мы обсуждаем цельный результат готовой программы или премьеры, я уже не оцениваю мелочи, а смотрю
в общем, что лучше удалось в дирижерской работе. Есть такие спектакли, где режиссер диктует странное сценическое действие, которое не дает раскрыть прекрасную музыку, и это досадно. И как бы хорошо не работал дирижер, цельности не получается.
Удается ли хранить и поддерживать семейные традиции?
Евгений Дмитриевич: Мы тоскуем по общению друг с другом и тяжело переживаем этот дефицит, я с детства привык, что мы много разговариваем, обсуждаем, делимся впечатлениями. В основном сейчас мы все встречаемся в театре. Например, если в Большом театре дает спектакль Шостакович Опера Балет, то туда съезжается вся семья, приезжают мои родители и родители моей супруги, которые живут в Челябинске. И для моей дочери общение с бабушками и дедушками – колоссальная радость.
Дмитрий Дмитриевич: Да, и вот сейчас мне бы очень хотелось, чтобы на выступлении Андреевского оркестра в Самаре присутствовал и Евгений Дмитриевич, но он с театром в это время находился с гастролями в Екатеринбурге. Иногда с рабочим расписанием ничего невозможно поделать, и воссоединяемся мы не так часто, как хотелось бы. Но профессия – в первую очередь, мы все согласовываем с ней.
