Повзрослевшие ДЕТИ БЛОКАДЫ



Обычные дети...
Тома, Лева, Галя и тысячи других…
Учились в школе, дружили, играли со сверстниками, ездили на дачи с родителями – когда в их мирную жизнь вошла Война. Превратив цветущий и счастливый город в Ад.
Они часто и с благодарностью вспоминают поколение своих родителей. В основном, матерей – на чьи плечи легла тяжесть заботы и ответственности за жизни маленьких блокадников. Искренне удивляются их невероятной силе…
Скромничают.
Дети блокады – тоже далеко не слабые. Они выжили. Выросли. Запомнили. И не дают забыть.
По данным Самарской городской общественной организации «Жители блокадного Ленинграда» в Самаре сейчас – 250 «детей»-блокадников. И столько же в области. Эти «дети» крепко держатся друг за друга – у них есть важное дело – создание виртуального музея Блокады Ленинграда. Их Ленинграда.
...Они любят свой город – и часто возвращаются в него. В своих воспоминаниях. Со слезами на глазах.


ТАМАРА ПАВЛОВА

/в 1941 году ей было 15 лет/


В Ленинград мы с мамой переехали в начале 1938 года из Оренбурга. Было мне тогда 12, школу я уже в Ленинграде заканчивала. И город этот полюбила всем сердцем сразу. Как девчонка в красавца-аристократа влюбилась.
А он ведь, правда, очень красивый со своими музеями, театрами, архитектурой. И деятельный такой. Культурный, промышленный, железнодорожный центр. Все в нем было, чтобы голову вскружить.
И жизнь в Ленинграде кипела до войны невероятно. Люди работали, учились, отдыхали.
 
Когда война началась, не то, чтобы это было неожиданно – тогда тревожная была обстановка. Пережили Халхин-гол, Хасан – на востоке, финская война была – тогда мы узнали, что такое затемнение, и войска через Ленинград проходили – но как-то все это быстро заканчивалось.
А здесь сразу почувствовали что-то.
В школе санитарный кружок организовали – нас начали учить перевязки делать. А город стали к обороне готовить – это все почувствовали, даже не военные.
 
Меня в пожарное звено записали – выдали противогаз. Сначала все спокойно было. А вот 8 сентября, когда оставили крепость Шлиссельбург на Ладоге, в 5 часов дня был первый массированный налет на Ленинград.
Сирена взвыла, и мы – со мной мужчина пожилой дежурил – поднялись на чердак. Видели воздушные бои над городом, как зенитка с соседнего дома бьет, как самолеты стеной летят. А потом дым поднялся – густой, как стена, как завеса. И мужчина сразу понял: «Это Бадаевские склады горят». Конечно, немцы знали их расположение и в первый же крупный налет забросали зажигательными бомбами.
 
Очень страшный пожар был. Но мы, дети, тогда его настоящего ужаса и не поняли. А там почти все продовольствие сгорело. Сахар, например,  расплавился и ушел в землю. Люди потом туда ходили – куски земли, сахаром пропитанные, вырезали и вытапливали его.
 
Мы догадывались, что для немцев Ленинград – важная цель. Город патриотический – здесь революция произошла, и носит он имя Ленина. Но лишь потом узнали, что по плану Гитлера его должны были стереть с лица земли – он не нужен был абсолютно. Жителей всех уничтожить, и эту территорию финнам отдать. Финская граница рядом, они были бы рады.
 
Первые признаки голода появились в сентябре. Мама работала, и ее прикрепили к столовой. Я ходила туда и получала обед. Четыре небольших котлетки из жмыха – на двоих.
 
И в октябре еще был хлеб. А уже к ноябрю даже всех кошек и собак съели.
У нас животных не было. А вот у дяди в семье жил кот. Они нашли его в подворотне в 1940-м. Маленького, худого. Выкормили, вылечили, прикипели к нему. Он стал настоящим членом семьи – кошки это умеют. Встречал их во дворе, когда возвращались с работы или из магазина. Все вместе садились на скамеечку возле дома и давали ему леденцы. Кот их очень любил. И соленые огурцы.
Дяде было жалко кота – даже несмотря на голод он семью уговаривал: «Давайте подождем». А потом ждать нечего стало – кот же не знает, что блокада, во двор улизнул, его подкараулили и там же во дворе убили.
 
Не страшно было. Даже когда народ умирал вокруг. У меня было такое состояние отупения. Как у многих, кто выжил потом. Один раз шла – морозы уже начались, но снег еще не лег – и вижу, как по Литейному три грузовые машины идут, и из них торчат растопыренные ноги, руки, тела голые. Я посмотрела и дальше пошла.
 
И от голода, и под бомбами умирали. Налеты были по часам. Немцы очень пунктуальные. В определенное время фугасные бомбы сбрасывали – здания рушили, в определенное – зажигательные. Все привыкли по полочкам раскладывать.
 
Мародеры были, но немного. Наоборот – помогали люди друг другу. Соседка наша с постели не могла встать, за хлебом сходить. А это смерть! Так ребята за нее хлеб получали и ни крошечки себе не брали.
 
Эвакуировали нас с мамой в первых числах января 1942-го. По льду. Это одна из первых эвакуаций была. Лед на Ладоге торосами намерзает – трудно по нему дорогу прокладывать. Но выхода не было. Эвакуировали тех, кто пользу не мог приносить: ослабленных, детей малых, пенсионеров, раненых бойцов.
 
Немцы, конечно, бомбили дорогу и из дальнобойных орудий обстреливали. Ведь по ней не только людей и хлеб возили, ленинградские заводы боеприпасы делали и отправляли в Москву. Для защитников.
 
На берегу все было очень спокойно. Организация четкая. Мы были так ослаблены, что не могли даже положенные 30 килограммов нести. Нас провожал двоюродный братишка с санками – он вещи на них положил и тянул. А те, кому никто помочь не мог, так и оставляли всё.
 
От Смольного шли автобусы. На берегу Ладоги в Ваганово наш автобус сломался, и нас повели в барак, где каждому дали по три ложки гречневой каши. Это было чудо как вкусно.
 
Сейчас спрашивают, почему не сдали Ленинград. Во-первых, потому что Гитлер в живых жителей оставлять не собирался. Кому нужны дистрофики! Во-вторых, город собирались с землей сравнять. А на Востоке японцы ждут, на юге – турки. И немцы повернули бы все свои армии освободившиеся на Москву. Устояла бы тогда Москва? Вряд ли!

 

ЛЕВ КУРГАНОВ

/в 1941 году ему было 5 лет/


Мы с родителями жили на Васильевском острове рядом с заводом «Металлист». Отец – научный работник. В сентябре 1941-го должен был защищать кандидатскую – ушел добровольцем на фронт. Дед работал слесарем – один из 4-5 специалистов-профессионалов по замкам и сейфам.
 
То, что я помню о блокаде, это мои воспоминания – рассказывать было некому.
 
Дед погиб от голода – его в простыне выносили при мне, бабушка попала под снаряд.
Мать схоронил в Нерехте, во время эвакуации. Там почти весь состав расформировали, потому что многие погибли.
Поезд самолеты немецкие обстреливали – кто успел, тот под печку-буржуйку залезал – она чугунная. А весь вагон прошивался пулеметными очередями как картон.
Это был апрель 1942 года. Меня, потерявшего родителей, отправили к бабушке в Куйбышев.
 
Что такое блокада, бесполезно рассказывать современным людям – света нет, воды нет, еды нет. Да еще бомбы сверху падают. Регулярно. Страшно было в Белграде, когда самолеты НАТО бомбили, но там по крайней мере голода и холода не было.
 
Мы с ребятами в песочнице играли, но знали, что, когда самолеты летят – это опасно. И все равно зевали – друга у меня ранило, ободрало руку.
 
Самое страшное время было с октября 1941-го по май 1942 года. И само по себе, и последствиями. А потом травку посадили, огородики разбили – чуть получше стало.
Да еще полтора миллиона жителей эвакуировали.
 
Мы ехали через Ладогу на машине – сзади тоже шла машина. Упала бомба – и машины нет! Меньше секунды! Грузовик с людьми! Когда показывали кино про Дорогу Жизни – там машина проваливается, и народ барахтается. Да никто не мог барахтаться!
Сил не было. Под Тихвином нас из машины просто бросали как бруски.
 
Тяжело было? Не то слово! Но я не помню ни отчаяния, ни страха, ни разговоров о том, зачем нам все это нужно. Не было их!
 
Людоедство, воровство – было. А как же, люди есть люди. Но это были единичные случаи.
 
Люди были, конечно, невероятные в то время. Непостижимые из XXI века.
Бабушка, которая меня в Куйбышеве воспитала – она, кстати, за работу во время войны получила орден Ленина, не могла отца простить, звала его: «Приезжай, здесь работай».
А он еще в финскую воевал, туберкулез заработал. Мать его искала, просила обратно вернуться, а в военкомате сказали: «Его же не призывали, он – научный работник!» А их 2000 таких научных работников было. Что их на это толкало? Никто не заставлял – добровольцами уходили.
 
Сейчас я в Петербург редко езжу. Но раньше по работе в Ленинград ездил очень часто. Люблю этот город. Я – педагог, на факультет повышения квалификации приезжал и часто даже на занятия не ходил. По Ленинграду гулял. Прошел его вдоль и поперек, объездил от Выборга до Ораниенбаума.
 
Номер один – конечно, Эрмитаж. Мы, когда студентами туда попали, два дня подряд ходили. С открытия до закрытия. Все мышцы болели потом как после спортивных соревнований – я два года не мог ни в один музей зайти после Эрмитажа. Неинтересно было.
 
А память о блокаде? Пискаревское кладбище, естественно. Да любое место! Хоть Невский проспект! Там, где табличка: «Эта сторона опасна из-за обстрела». Представьте, с одной стороны нет никого, а с той – лежат замерзшие трупы.
 
Я сейчас испытываю ненависть к фашистам, которые на Украине голову поднимают. К этим псам, которые по улицам Киева маршируют.
А немцы всякие были. И к ним сейчас я нормально отношусь – так же, как ко всем людям. Ничего не сломалось, не изменилось ни во мне, ни в моих знакомых, переживших блокаду.




ТАМАРА КОРОТКЕВИЧ

/в 1941 году ей было 7 лет/


Еще до начала блокады нас с братом хотели эвакуировать – правда, без мамы. В интернат пристроить, а когда возможность появится, уже воссоединиться. Но мама побегала по инстанциям и устроилась поваром в состав эвакуационного поезда. Мы поехали вместе. Правда, доехали только до Старой Руссы, к тому времени там все было перекрыто. Так в Ленинграде и остались.
 
Когда говорят, что во время блокады каждый был сам за себя – это неправда. Подлецов всегда хватало, и там они попадались, но взаимовыручка все равно была невероятная. В большей части семей матери одни остались, отцы уже погибли к тому времени. И дети старались держаться вместе, если была такая возможность.
 
И случаи воровства были. Но сейчас не меньше, если не больше, воруют.
А жестокость и людоедство… Ну, голод-то был страшнейший. Психика рушилась у людей.
Мамина сестра – было ей тогда 18 лет – работала на кондитерской фабрике, галеты для фронта делала.
 
Она была такой пышечкой. Да еще и на фабрике работала – поэтому не очень похудела. Так на нее охотились! Когда изможденные ленинградцы – это, говорит, не страшно: цепляются, но оттолкнуть таких легко. А были такие группы, которые на человеческом мясе зарабатывали. Вот их она боялась. И за ней следили – видимо, как жертву наметили. Побегать ей от них пришлось.
 
А она все равно к нам постоянно приходила. Пешком. Карточки отдавала – рабочий паек был больше, чем обычный.
Собрала однажды три конфетки – нам хотела отнести. Но на проходной их нашли, хотели меры принять, а она: «Сестра с двумя детьми умирает на Петроградской». Простили.
 
На Пискаревку их посылали как на общественные работы – мертвецов-то везде много было на улицах. Привезут на кладбище машину – и девчонки заводские во рвы эти трупы сбрасывают. Они легонькие были, даже девушки с ними справиться могли. А иногда оступались и прямо на эти тела падали.
 
Когда весна пришла, мертвые люди начали из-под снега вытаивать. Опасность эпидемии возникла. Немцы на это и рассчитывали – что нас болезни покосят.
Но эпидемии не случилось, потому что хоть все и были чуть живые, но ползали и помогали мертвецов убирать.
Мама нас с собой взяла. И я, как сейчас помню: лежит труп, а вокруг него хорошая зеленая густая такая трава. Мама брата на землю опустила, и он эту траву начал есть. Ртом хватать как котенок. А мама смотрит на него и говорит: «Ну вот теперь выживем, раз трава пошла».
 
Соседи наши все умерли. Квартиры стояли открытые и пустые.
 
Первая зима, конечно, самая страшная была, но люди и потом умирали массово – дистрофия всех косила. И желудки просто атрофировались.
 
Осенью 1942 года нам снова предложили эвакуацию, а брат еще не ходил. Очень слабый был. Но мать подумала: а вдруг зима будет такая же тяжелая, как предыдущая? И решила ехать.
Я помню эту Дорогу Жизни. Водную. На катере. Озеро еще не встало.
 
Сначала привезли на пункт отправки и выдали всем обязательный паек для эвакуируемых. Колбаса, хлеб. Все ходили и говорили: не ешьте много, нельзя! Но народ не мог устоять – умирали тут же, пачками. Желудки-то почти не работали.
Брат мой, как мама за ним ни следила, все-таки переел. Желудок и кишечник не справились – а мы уже в трюме катера, в котором людей битком. Так мама подкладывала ему одежду как памперс, а я выносила все это наверх и выбрасывала в Ладогу.
Шли ночью. Бомбежка, самолеты. Над озером крик стоит – не только наш катер шел, и периодически то один, то другой взрывались, тонули. Мы просто чудом дошли.
 
Когда все это кончилось, чувство было одно: радость оттого, что выжили! А теперь у меня 5 внуков, 4 правнуков – тоже за меня радуются.
 
Постоянные бомбежки, голод превратили нас в каких-то механических существ. А иначе не выжили бы.
 
И то, что мы не ожесточились – при всей той жестокости, всех испытаниях, которым подверглись во время блокады, – мне кажется, это чудо какое-то, феномен. Спокойное отношение к людям преобладало. Даже к крагам, убийцам нашим. Ни ненависти, ни агрессии.
Только я думаю: неужели такая высокая цена нужна была для того, чтобы понять: человек –существо доброе вообще-то, великодушное.

 


ГАЛИНА ВЕРЕЩАГИНА

/в 1941 году ей было 7 лет/


Отец у нас был военный. Начальник секретной части. Он служил рядом с домом, но мы почти его не видели.
Жили сначала севернее Ленинграда. В мае уехали а в июне началась война. Мужчины ушли на передовую – семьи в гарнизоне остались, и всех, кто остался, вырезали финны. Даже детей не пожалели. А у жены замполита по живому на груди вырезали звезду. Но мы об этом узнали после войны.
 
При гарнизоне – в Ломоносове, на берегу Финского залива, напротив Кронштадта – нам было относительно хорошо. Похлебка хоть и пустая была, но вкусная. Морской паек. Отец-то у нас как комсостав шел. Вот мама из их столовой похлебку и носила. Ей не запрещали – дети есть дети.
Мы пытались уехать, но застряли и остались жить в Ленинграде у тетки. Вот тогда-то хлебнули горюшка до слез.
 
Соседи нас любили и помогали. Среди них даже финка была. Их, обрусевших, звали «чухонцами». Она все время: «Кара! Кара! Иди сюда!» – плохо говорила по-русски. Но отдавала от своей карточки кусочек хлеба и кормила меня.
 
У нас было печное отопление, не было водоснабжения, мыла, но мы никогда не были грязными и вшей не развели – как мама справилась?! Золой! А еще остригла налысо.
У тетки было много книг – одна стена полностью в книгах. Труды Ленина, Сталина. Все они были сожжены! Потом мебель сожгли, потом соседний дом разбомбили, и оттуда все, что горело, утащили как топливо.
 
Большую часть времени мы лежали все в одной кровати, кроме старшей сестры – ей было 15 лет – она с мамой ходила, помогала.
 
В 1944 году нашу семью эвакуировали – мы были как куклы невесомые, и нас грузили как вещи.
 
Когда приехали на Урал, меня из эшелона вынесли как мертвую. И на снег положили – так мама рассказывала. Все эшелоны обязательно встречали медики, и врач подошла только ко мне. Наклонилась, посмотрела, пошарила в сумочке, достала зеркало: «Чей ребенок?!» «Мой», – говорит мама. «Ребенок жив! В госпиталь срочно!» Там я и лежала до 1946 года. С диагнозом: полное истощение. А потом туберкулез до 1954 лечила.
Но сестра мне всегда говорила: «Везучая! Дважды родилась, из мертвых возродилась, да еще неплохо при этом сохранилась».
 
В 1947 году, когда карточки продуктовые отменили, мы были в школе. Учительница повела нас в магазин, а в магазине – хлеб. Как он пахнет свежеиспеченный! Это непередаваемо! После блокады-то. Она собрала деньги у нас – у кого сколько было, свои деньги доложила, а потом брала буханки, ломала их и давала нам куски. Прошло столько времени, но – я клянусь! – до сих пор помню запах этого хлеба, помню его вкус.
 
Мы прожили в блокаде все 900 дней. Нас у мамы, Надежды Владимировны, было пятеро. Младшему – 8 месяцев. Мама сохранила всех до одного! И дала нам всем высшее образование после войны. Высочайшей культуры человек. При 4-х классах образования.
 
Мы-то были детьми и многое не помним, а вот поколение наших родителей пережило такое, что не дай бог кому-нибудь еще пережить. И остались людьми при этом! Нельзя о них забывать, и мы не позволим это!
Читайте также:

Наверх